Мы уже рассказывали о том, как люди, попавшие на войну, оказываются в фактическом рабстве — без “обратного билета” на гражданку, независимо от того, есть ли у них тяжёлые увечья или нет. Единственное, что иногда обещают “решить”, — это выход, который якобы возможен через командование за крупные взятки. Но что происходит, если по какой-то невероятной случайности военнослужащий не на “линии преткновения” и, более того, получает документ об увольнении? Казалось бы, это должно стать выходом. На практике — не становится ничем.
В таких случаях механизм просто меняет форму. Если раньше человека удерживали приказами и страхом, то теперь включается силовой сценарий: давление, изоляция, фабрикация обвинений. Физическая расправа (вплоть до сломанных рук) ложится на сослуживцев — чтобы выбить удобный “наговор”, создать повод для нового обвинения и завести уголовное дело. Самое циничное: деньги, которые вымогались, могут быть получены, но это не отменяет преследования. Обвинения не снимают, а “объект охоты” всё равно оказывается в СИЗО — и даже признания сослуживцев в оговоре, и документ об увольнении, и сама оплата взятки никак не приближают возвращение прав и свободы.
Именно об этом — история, которую рассказывает мать военнослужащего Алиева Турала. Она записала обращение с просьбой о помощи, утверждая, что её сына фактически изолировали после того, как он попытался публично добиться защиты.
По словам женщины, в начале октября 2025 года её сын опубликовал видеообращение с просьбой о помощи. После этого, как она утверждает, следователь Швецов инициировал действия, которые привели к изоляции Турала и его помещению в СИЗО №3 города Фролово — чтобы лишить его возможности добиваться защиты и доказывать невиновность. Она описывает это так:
“В начале октября он выложил видеообращение о помощи. Как только следователь Швецов увидел видеообращение, он решил подставить моего сына, чтобы мой сын не поднял шумиху”
Мать военнослужащего утверждает, что проблемы у сына начались не “вчера” и не на пустом месте. По её словам, на фоне службы у Турала были серьёзные проблемы со здоровьем, и ему требовалась медицинская помощь, включая операцию. Женщина заявляет, что у сына было направление на лечение, однако госпитализация так и не состоялась. При этом она связывает срыв госпитализации с возбуждением уголовного дела — и подчёркивает, что, по её словам, дело было инициировано уже после увольнения сына.
Отдельно она говорит о давлении, которое началось, когда её сын пытался обращаться в надзорные органы и жаловаться:
“Мой сын звонил в прокуратуру, жаловался. Они приезжали, отбирали у моего сына телефон. И также было давление, угроза в адрес моего сына”
Женщина утверждает, что первое уголовное дело было возбуждено 18 марта 2025 года — уже после приказа об увольнении. По её словам, затем оно было отменено, а позже снова возбуждено без разъяснения оснований. Далее, как она заявляет, появилось и второе дело — якобы о краже, при этом она утверждает, что доказательной базы нет.
В её рассказе есть и другие эпизоды, которые выглядят как описание удержания и давления. Она утверждает, что летом военнослужащих, включая её сына, удерживали в заброшенном здании без воды и нормальных условий, и что этот факт фиксировался адвокатами и стал предметом жалоб.
Также мать приводит деталь, которая, по её словам, должна была бы поставить точку в статусе её сына: 24 июня 2025 года 28-я отдельная бригада РХБЗ (в/ч 65363) выдала выписку о снятии Турала со всех видов довольствия со ссылкой на приказ министра обороны об увольнении. Однако, как утверждает женщина, следователь Швецов продолжал заявлять, что её сын находится в СОЧ. При этом, по её словам, Турал находился в Камышине и оставался на связи с командирами. Она говорит об этом так:
“Когда была проверка с Москвы в части 65363, мой сын добился зайти в часть. Поднимался со своей гражданской женой. Тому подтверждение — весь этаж СОЧинцев”
После публикации видеообращения, как утверждает мать, события пошли ещё быстрее: “в срочном порядке” провели суд, где представленные защитой документы, по её словам, были проигнорированы, и после этого Турала отправили в СИЗО во Фролово. С тех пор, утверждает женщина, семья фактически отрезана от информации: нет сведений о состоянии сына, а в свидании и телефонном звонке было отказано.
Её личная трагедия — это отдельная линия этой истории. Женщина говорит, что семья уже понесла невосполнимую потерю: старший сын погиб на войне. И теперь, по её словам, второго сына “спрятали” в СИЗО. Её слова звучат не как эмоция, а как итог того, что она пережила:
“Старший сын мой на войне погиб. <…> Второго сына запрятали в СИЗО. Я осталась совсем одна, с тремя операциями на почке, без работы”.
Если собрать всё, о чём говорит мать, в одну картину, получается механизм, в котором попытка человека защищаться превращается в повод для ещё более жёсткого давления: сначала срыв лечения, затем уголовные дела, затем ускоренный суд, затем изоляция. И даже документы — приказ об увольнении, выписка о снятии со всех видов довольствия — по её словам, не становятся гарантией того, что статус будет признан, а права — восстановлены.
А есть ли выход?
Очень важно проговорить это прямо: нельзя идти на войну с надеждой, что потом “получишь увольнение и вернёшься домой”. Этот “выход” часто существует только в разговорах и обещаниях — как приманка, которая должна заставить человека шагнуть туда, откуда он уже не контролирует свою судьбу. Даже если “по какой-то случайности” появляется документ об увольнении, он может не стать дверью на свободу. История этой семьи показывает, что вместо “обратного билета” человек может получить новый капкан — давление, обвинения, СИЗО. И когда один сын погиб, а второй оказался в тюрьме за попытку отстоять свои права, становится ясно: надежда “потом уволюсь” — не план и не гарантия. Это риск оказаться на месте брата.
Источник: телеграмм-канал «НЕ ЖДИ хороших новостей» — https://t.me/ne_zhdi_novosti/4703?single, https://t.me/ne_zhdi_novosti/3733