Тревожные вестники
Тревожные вести приходят к нам о новой эскалации в отношении политических активистов и вообще людей с активной гражданской позицией. Похоже, властям уже недостаточно просто отправить человека в тюрьму на много лет — срок можно продолжать наращивать уже непосредственно за решёткой.
История Дмитрия Лямина началась после антивоенного протеста. В марте 2022 года он попытался поджечь окно военкомата в Шуе. В результате обгорела оконная рама, никто не пострадал. Первоначально дело квалифицировали как повреждение имущества, однако затем его переквалифицировали в террористический акт. В 2023 году Лямину дали 8 лет лишения свободы, первые 3 года — в тюрьме. Когда его задержали, ему было всего 30 лет.
Да, поджог военкомата — противоправное действие. Но здесь возникает почти гротескная подмена понятий. Одним из признаков террористического акта сам российский закон называет действия, устрашающие население.
И возникает вопрос: кого в этой истории действительно устрашают?
Не подожжённая рама заставляет общество бояться — страх создают огромные сроки, показательные процессы и возможность получить новый срок даже за разговор на тему, которая с точки зрения российского законодательства находится в опасной пограничной зоне.
Получается страшная инверсия: человека судят за «терроризм», а главным инструментом устрашения населения становится сам приговор — 22 года за подожжённую оконную раму и откровенные разговоры с заключёнными, которые вполне могли выступать в роли засланных провокаторов.
Именно разговоры в колонии стали основанием для второго уголовного дела.
По версии обвинения, Лямин беседовал с другим осуждённым и склонял его к вступлению в запрещённые в России организации. Сам Лямин описывал обстоятельства иначе: по его словам, заключённые сами подходили к нему и говорили о желании присоединиться к этим формированиям.
И здесь возникает очевидный вопрос: кто действительно был инициатором этих разговоров и почему они записывались?
Мы не можем утверждать как доказанный факт, что перед нами заранее организованная провокация. Но основания для такого подозрения очевидны: человек находится в колонии, к нему подходят другие заключённые, заводят разговоры на исключительно опасные для него темы, разговоры записываются, а потом становятся основой нового уголовного преследования.
Первоначально Лямина обвинили в склонении к террористической деятельности, затем добавили государственную измену. 16 сентября 2026 года суд назначил ему ещё 17 лет лишения свободы. С учётом первого приговора окончательный срок составил 22 года. Прокурор требовал пожизненного лишения свободы.
И здесь возникает почти абсурдный вопрос.
Владимиру Путину сейчас 73 года. А Лямину было всего 30, когда началась эта история, которая теперь способна забрать огромную часть его взрослой жизни.
Если нынешняя политическая система и дальше будет настолько тесно связана с одним человеком, у неё всё равно существует предел, который невозможно отменить ни законами, ни поправками к Конституции, ни силой государственного аппарата, — элементарные физиологические причины. Человек не может находиться у власти вечно.
И здесь особенно хочется вспомнить того самого прокурора, который требовал для Лямина пожизненного заключения. Он, скорее всего, сам доживёт до момента, когда нынешняя система лжи рухнет и власть сменится. И тогда история может развернуться с почти издевательской иронией: человек, который сегодня требует пожизненного для другого, сам окажется перед судом и будет отвечать за своё участие в репрессиях.
Доживёт ли Путин до конца тех сроков, которые сегодня раздают от его имени, — вопрос физиологии. А вот прокуроры, следователи и судьи, которые сейчас обслуживают эту систему, в большинстве своём значительно моложе. Они вполне могут дожить до времени, когда судить будут уже их.
И тогда им самим придётся объяснять, почему за подожжённую оконную раму требовали годы заключения, почему разговоры в колонии превращали в государственную измену и почему тот самый прокурор считал нормальным требовать для молодого человека пожизненного срока.
Возможно, именно ему когда-нибудь особенно остро придётся почувствовать смысл слова «пожизненное», которым сегодня так легко распоряжаются применительно к чужой жизни.
Не расправу и не месть, а настоящий суд — с доказательствами, защитой, независимыми судьями и установлением персональной ответственности.
Именно суд, а не месть.
И здесь история Лямина перестаёт быть только историей одного человека. За прокурорами, следователями и судьями стоит аппарат, который существует значительно дольше любого отдельного правителя.
Менялись названия — НКВД, КГБ, затем ФСБ, — менялись руководители, государственные символы и политические лозунги, но сама традиция силового аппарата переживала одну эпоху за другой.
И вот здесь, пожалуй, самое время немного изменить привычное слово.
Не «силовики», а «слабовики».
Потому что именно слабый человек боится предоставить другому выбор. Он боится политического конкурента, свободной прессы, независимого суда, честных выборов — всего того, результат чего невозможно заранее определить в своём кабинете. Сильный способен дать человеку выбор и принять его последствия. Слабый стремится устранить саму возможность выбора, потому что боится последствий для себя, своей власти и своего окружения.
И такие «слабовики» никуда не исчезали.
Они только ждали подходящего момента и слабой власти, которой снова можно было предложить хорошо знакомый набор инструментов: дискредитацию политических противников, поиск внутренних врагов, уголовные дела, вытеснение конкурентов из политики, уничтожение их репутации, а в самые страшные периоды российской истории — и физическое уничтожение.
Постепенно силовой аппарат перестаёт быть инструментом государства и начинает диктовать государству собственную логику.
Сначала необходимо бороться с «врагами».
Потом врагом становится политический конкурент.
Потом — журналист.
Потом — активист.
Потом — человек, который написал что-то не то.
А потом, как в истории Лямина, опасностью для государства становится уже разговор заключённого с другим заключённым.
Так свобода и выбор вытесняются постепенно, почти незаметно для тех, кто каждый раз убеждает себя, что очередное ограничение касается только кого-то другого.
И здесь история современной России рифмуется с её прошлым.
1990-е годы при всех их тяжелейших проблемах дали России период гораздо большей политической и общественной свободы. Для выживания страны эта свобода была просто необходима: она открыла пространство для рынка, частной инициативы и сотрудничества с ведущими экономиками мира.
В каком-то смысле это напоминало НЭП — после очередного глубокого кризиса система была вынуждена ослабить хватку, чтобы страна могла выжить.
А дальше всё пошло по уже знакомой колее.
Когда власть решила, что непосредственный вопрос выживания больше не стоит, свобода снова стала восприниматься не как необходимое условие развития страны, а как угроза контролю.
И тогда «слабовики» снова предложили то, что они умеют лучше всего.
Борьбу с противниками вместо политической конкуренции.
Уголовное дело вместо дискуссии.
Страх вместо выбора.
И «слабовики» снова сделали своё дело.
Старый принцип здесь звучит почти без изменений:
«Умри ты сегодня, а я — завтра».
И именно поэтому разрыв с этой традицией когда-нибудь должен быть не только политическим и юридическим, но и символическим.
Недостаточно будет в очередной раз переименовать ведомство, поменять аббревиатуру на фасаде и объявить, что теперь всё начинается сначала.
Важно разрушить само здание на Лубянке и создать на его месте мемориал.
Разрушить не тайно и не в порыве мести, а по решению будущей свободной России — как символ окончательного разрыва с системой, которая почти столетие связывала это место с политическими преследованиями, страхом и репрессиями.
На этом месте не должно появиться новое здание новой спецслужбы с новой вывеской.
Там должно остаться место памяти.
И всё же очень хочется дожить до этого времени.
До времени, когда можно будет прийти уже не к очередному зданию суда, где человеку прибавляют годы заключения, а к мемориалу тем, кто не дожил до свободы. Возложить цветы политическим заключённым и активистам, погибшим в борьбе за свободу и человеческое достоинство.
И увидеть на месте здания на Лубянке мемориал: разрушенное здание, рассечённое молнией, и фигуру человека, держащего эту молнию в руке и словно вонзающего её всё глубже в здание.
Эта молния символизирует возмездие одновременно божественное и рукотворное — справедливость, человеческий суд и правду, которая всё-таки настигает тех, кто десятилетиями строил систему страха и бесправия.
Разрушенная Лубянка в этом образе — символ конца репрессивной традиции, а мемориал на её месте — память о тех, кого эта система пыталась лишить свободы, голоса и будущего.
Позвольте нам хотя бы помечтать об этом.
Источник: Telegram-канал «Политзек–Инфо»: https://t.me/politzekinfo